Зима в этом году выдалась злая, колючая. Ветер пробирал до костей, швыряя в лицо горсти ледяной крупы. Я едва переставляла ноги, балансируя на обледенелой тропинке, ведущей к родительскому дому. В каждой руке у меня было по два тяжелых пакета: в одном — картошка и молоко, в другом — лекарства и бытовая химия. Ручки пластиковых пакетов больно врезались в ладони, перетягивая пальцы до синевы, но остановиться и передохнуть было нельзя — мороз не щадил.

— Осторожнее, ты мне шубу испачкаешь! Куда ты прешь, как танк?! — визгливо крикнула Инга, отскакивая в сугроб.

Я резко затормозила, едва не рухнув на скользком льду. Старые ботинки, купленные на распродаже три года назад, предательски скользили.

— Прости, — выдохнула я, пытаясь восстановить равновесие и поудобнее перехватить ношу. — Гололед страшный, дворники опять бастуют, песка ни грамма нет.

Инга стояла передо мной, сияя, словно новогодняя елка в элитном торговом центре. На ней была роскошная норковая шуба цвета «черный бриллиант», доходившая до пят, и модная меховая шапка. Лицо сестры, ухоженное, с идеальным макияжем, выражало брезгливость, словно она наступила в грязь.

— Ленка, ну ты даешь, — усмехнулась сестра, оглядывая меня с головы до ног. — Новый год на носу, а ты выглядишь как… ну, как пугало огородное. Неужели в твоей библиотеке совсем копейки платят? Ты же заведующая отделом!

— Зарплату задержали, — сухо ответила я, чувствуя, как щеки горят не то от мороза, не то от стыда. — А лекарства папе нужны сейчас. И маме на диету продукты особые требуются.

— Ой, вечно у тебя отговорки, — отмахнулась Инга, поправляя локон, выбившийся из-под шапки. — Могла бы попросить у родителей, они ведь пенсию копят. Куда им тратить? Сидят сычами в своей берлоге.

Меня кольнуло раздражение, горячее и острое. Инга не знала, куда уходит мамина и папина пенсия. Она понятия не имела, сколько стоят качественные препараты от давления, курсы массажа для отца, у которого отказывали ноги, и специальное питание для мамы после операции на желудке. Для нее родители были просто «милыми старичками», к которым можно заехать раз в три месяца, чтобы показать новую машину или похвастаться фотографиями с Мальдив.

— Мы идем или будем здесь мерзнуть? — спросила я, кивнув в сторону виднеющейся крыши родительского дома.

— Идем, конечно. Я вообще-то тороплюсь. У нас с Вадиком самолет в Дубай через шесть часов. Решила вот заскочить, долг дочерний исполнить, подарок завезти. Кстати, смотри!

Она выставила вперед руку в изящной кожаной перчатке. На безымянном пальце, поверх кожи, сверкнуло кольцо с камнем, который, казалось, собрал в себя весь зимний свет.

— Вадик подарил на годовщину. Бриллиант чистой воды, три карата. Стоит как вся эта улица вместе с покосившимися заборами, наверное. Красиво?

— Очень, — честно сказала я, хотя внутри все сжалось. Я вспомнила, как вчера полчаса выбирала в аптеке мазь подешевле, потому что на ту, что выписал врач, не хватало двести рублей.

Мы двинулись к калитке. Забор действительно покосился, зеленая краска облупилась, обнажая серое, рассохшееся дерево. Летом я пыталась его подкрасить, но одной мне было не справиться, а нанимать рабочих было не на что.

— Фу, какой унылый вид, — поморщилась Инга, брезгливо переступая через наметенный сугроб своими дорогими итальянскими сапогами. — Им давно пора продать эту развалюху. Земля здесь, говорят, подорожала. Купили бы себе однушку с ремонтом, жили бы как люди. А остаток денег… ну, можно было бы и в дело пустить. Вадик как раз сейчас новый проект запускает.

— Это их дом, Инга. Они его строили сорок лет назад, своими руками, — тихо возразила я, открывая скрипучую калитку ногой, так как руки были заняты. — Здесь прошел их молодость, здесь мы выросли. Здесь каждая доска папой прибита.

— Сентиментальность — удел бедных, — философски заметила сестра. — Ладно, открывай дверь, у меня руки заняты.

В руках у нее была крошечная брендовая сумочка и коробка конфет «Рафаэлло». У меня — недельный запас еды. Но дверь открывать пришлось мне, изворачиваясь и чуть не роняя пакеты в снег.

В прихожей нас встретил спертый, тяжелый воздух старости — смесь запаха корвалола, старой шерсти и жареного лука. Этот запах был мне родным, я вдыхала его каждый день после работы, приходя мыть полы и готовить ужин. Но Инга демонстративно достала надушенный платок и прижала к носу.

— Мам, пап! Мы пришли! Встречайте делегацию! — крикнула она так громко, что с вешалки упала старая ондатровая шапка отца.

Из кухни, тяжело шаркая разношенными тапочками, вышел отец. За последний год он сильно сдал: некогда широкий в плечах мужчина теперь согнулся вопросительным знаком, руки его мелко тряслись. Увидев нас, он расплылся в беззубой улыбке (протез он надевал только по праздникам), но глаза оставались грустными и какими-то настороженными.

— Дочки… Пришли, радость-то какая! — прохрипел он, опираясь о косяк двери. — Мать, бросай свои котлеты, Инга приехала! Леночка тоже здесь!

Мама появилась следом, вытирая мокрые руки о передник. Она бросилась обнимать старшую дочь, стараясь не прижиматься слишком сильно к дорогому меху, словно боялась его испортить своим простым домашним халатом.

— Ингуля, красавица наша! Солнышко! Как же ты редко бываешь! — запричитала мама, и в ее голосе звенели слезы.

— Дела, мамуль, бизнес, — небрежно бросила сестра, подставляя для поцелуя напудренную щеку. — Вадик фирму расширяет, я ему помогаю с пиаром. Времени совсем нет, кручусь как белка в колесе. Вот, вырвалась на полчасика перед вылетом.

На меня родители посмотрели мельком, как смотрят на привычную мебель.

— Лена, ты хлеб черный купила? Бородинский? — спросил отец. — И ту мазь, «Дику», что я просил? Спина сегодня — спасу нет.

— Купила, пап. И хлеб, и мазь, и молоко. Все в пакете, сейчас разберу, — ответила я, с трудом стягивая с себя пуховик. Молния снова заела на середине, и мне пришлось возиться, чувствуя на себе насмешливый взгляд сестры.

Инга прошла в зал, не разуваясь.

— Ой, ну и духота у вас! Окна вообще не открываете? — заявила она, падая в старое продавленное кресло. — Как вы тут живете? Тут же дышать нечем!

Я молча понесла пакеты на кухню. Обида, горькая, липкая и тяжелая, как те самые пакеты, подступила к горлу. Я была здесь каждый божий день. Я драила полы, выносила судно, когда отец слег с гриппом, стирала их белье вручную, потому что машинка сломалась, а на новую копили полгода. Я жертвовала личной жизнью, никуда не ходила, экономила на всем, чтобы купить им фрукты. А Инга приезжала раз в полгода, сияла, как медный таз, и получала все восторги, всю любовь и восхищение.

«Почему так устроен мир?» — думала я, остервенело раскладывая продукты в старенький холодильник «Саратов». — «Почему любовь родителей измеряется редкостью встреч, а не ежедневной заботой? Почему тот, кто рядом — просто обязанность, а тот, кто далеко — праздник?»

Из зала доносился громкий, уверенный голос сестры, перебивающий тихие голоса стариков:

— …и представляете, отель семь звезд! Там даже краны в ванной позолоченные! Вадик сказал, что я достойна только лучшего. А вы тут как? Все кряхтите?

— Да потихоньку, дочка, — оправдывался отец. — Ноги вот крутит на погоду, да давление скачет.

— Ну, это возраст, папа. Ничего не поделаешь. Выпей таблетку, не жалей денег на здоровье. Кстати, Лена, ты почему чай не несешь? У меня горло пересохло!

Я замерла с пачкой масла в руке. «Лена, принеси», «Лена, подай». Я была функцией. Инга была королевой.

— Сейчас, — глухо сказала я в пустоту кухни.

Внутри меня зрело странное, тревожное предчувствие. Этот Новый год должен был стать особенным. Я не знала почему, но воздух в доме был наэлектризован. И дело было не только в приезде «звездной» сестры. Отец как-то странно, с затаенной печалью поглядывал на старый сервант, где в нижнем ящике хранились документы. А мама то и дело смахивала невидимую слезу, глядя на нас обеих.

Когда я вернулась в комнату с подносом, уставленным чашками (из того сервиза, который доставали только для Инги), сестра рассказывала о том, как они планируют купить виллу в Испании.

— Это инвестиция, папа, ты не понимаешь! — убеждала она, размахивая наманикюренной рукой. — Недвижимость там только растет. Мы будем сдавать, а на старости лет переедем греть кости.

— Инвестиции — это хорошо, — задумчиво протянул отец, поглаживая скатерть. — Но дом — это другое. Дом — это корни. Это то, куда можно вернуться, когда везде выгонят.

— Ой, папа, брось эти деревенские мудрости, — фыркнула Инга, отправляя в рот конфету. — Сейчас мир другой. Глобальный. Мобильный. Где деньги, там и дом.

Отец нахмурился, его густые седые брови сошлись на переносице. Он медленно, с усилием встал и подошел к тому самому серванту. Его рука заметно дрожала, когда он выдвигал ящик. Скрип дерева в тишине прозвучал как выстрел.

— Раз уж мы все собрались… — начал он торжественно, и голос его предательски дрогнул. — Мы с матерью решили не тянуть. Возраст у нас такой… Всякое может случиться. Сегодня ты есть, а завтра…

— Пап, ну не нагнетай, — перебила Инга, нетерпеливо постукивая пальцем по столу. — У меня такси в аэропорт заказано через сорок минут. Давай короче.

Мама укоризненно посмотрела на нее, прижав руку к груди, но промолчала. Отец лишь тяжело вздохнул, достал плотную папку с завязочками и вернулся к столу.

— Мы подготовили вам подарки на Новый год, — сказал он, глядя прямо в глаза Инге. — По заслугам, так сказать.

Инга переглянулась со мной, и в ее взгляде я прочитала нескрываемое торжество. Она была уверена: «заслуги» в этом мире измеряются успехом, деньгами и статусом. А у кого этого больше, чем у нее? Уж точно не у библиотекарши в старом пуховике.

В маленькой гостиной повисла гнетущая тишина, нарушаемая только громким, ритмичным тиканьем старых ходиков на стене. Казалось, само время замедлило бег, ожидая развязки. Отец положил папку перед собой. Его пальцы, узловатые, деформированные артритом, нежно поглаживали потрепанную картонную обложку, словно прощаясь с чем-то дорогим.

— Мы с матерью долго думали, ночами не спали, — начал он снова, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Жизнь — штука сложная, непредсказуемая. Мы старались воспитывать вас одинаково. Любили одинаково. Вкладывали душу, последние силы…

— Пап, ну что за лекция? — закатила глаза Инга. — Если это деньги на похороны, то оставьте их себе. Мы с Вадиком все оплатим по высшему разряду, когда время придет. Памятник мраморный поставим.

Меня передернуло от ее цинизма. Отец вздрогнул, словно от пощечины, но сдержался.

— Дело не в похоронах, Инга. Дело в памяти. И в справедливости. Этот дом, — отец обвел рукой комнату с выцветшими обоями и черно-белыми фотографиями на стенах, — для нас не просто стены. Это вся наша жизнь. Но сейчас нам тяжело его тянуть. Крыша течет, котел барахлит…

— Вот я и говорю! — воскликнула Инга, просияв, словно выиграла в лотерею. — Давно пора продать этот сарай! Земля здесь в цене, риелторы с руками оторвут. Можно выручить отличные деньги! Купим вам студию, наймем сиделку…

— Подожди, Инга, — строго, почти жестко осадил ее отец. В его голосе прорезались те командные, стальные нотки, которых я не слышала уже лет двадцать, с тех пор как он руководил цехом на заводе. — Я не договорил.

Инга осеклась, удивленно моргнув, и недовольно поджала губы, но замолчала.

— Мы решили распорядиться имуществом сейчас, при жизни. Чтобы потом, когда нас не станет, между вами, родными сестрами, не было судов и грязи, — продолжил отец. Он открыл папку. Внутри лежали две стопки бумаг — одна совсем тонкая, другая потолще.

Он взял тонкий конверт и протянул его Инге.

— Это тебе, дочка. Ты у нас любишь красивые, редкие вещи. Ты знаешь толк в ценностях.

Инга жадно схватила конверт. Ее глаза загорелись хищным блеском. Она быстро, нетерпеливо надорвала бумагу. Я сидела, вжавшись в стул, ожидая худшего. Я была уверена, что отец отдает ей дом. Это было бы логично в их искаженной системе координат: успешной дочери — достойное наследство, чтобы приумножила капитал. А мне, неудачнице, — родительское благословение и старые кастрюли.

Но выражение лица Инги начало стремительно меняться. Предвкушающая улыбка медленно сползала, сменяясь недоумением, затем разочарованием, и наконец — неприкрытой яростью. Лицо ее пошло красными пятнами.

— Что это?! — прошипела она, швыряя бумагу на стол. Лист спланировал прямо в вазочку с вареньем. — “Дарственная на фамильный сервис и коллекцию марок”?! Ты шутишь, папа? Это розыгрыш? Где скрытая камера?

Я удивленно моргнула. Сервиз? Марки?

— Это не шутки, — спокойно, с достоинством ответил отец. — Этот сервиз — чешский, “Мадонна”. Мама за ним в очереди стояла двое суток в восьмидесятом году. Это была мечта. А марки… я собирал их с детства. Там вся история страны. Дядя Миша помогал мне. Для нас это — самые ценные вещи в доме. Память.

— Ценные?! — взвизгнула Инга, вскакивая со стула. Шуба распахнулась, обнажая короткое дизайнерское платье. — Папа, ты в своем уме? У тебя маразм? Зачем мне твои старые тарелки, из которых сто раз ели? И эти бумажки пыльные? У меня посуда от Versace! Я думала, речь идет о доме! О земле!

— Сядь, Инга, — тихо, но так твердо сказала мама, что сестра на мгновение опешила.

Инга, задыхаясь от возмущения, плюхнулась обратно.

— А теперь ты, Лена, — отец повернулся ко мне. В его глазах я увидела столько тепла и боли одновременно, что у меня защипало в носу. Он протянул мне вторую, толстую стопку бумаг.

Я взяла их дрожащими руками. Сверху лежал документ с гербовой печатью. Буквы плыли перед глазами, но заголовок я разобрала: “Договор дарения жилого дома и земельного участка”. Мое имя — Елена Викторовна Смирнова — было четко вписано в графу “Одаряемый”.

В ушах зашумело, как в самолете при взлете. Я подняла глаза на отца, не веря, не понимая.

— Папа… Но как же… Это же все, что у вас есть…

— Что?! — Инга выхватила бумаги у меня из рук, чуть не порвав их. — Ты отписал дом Ленке?! Этой… серой мыши? Этой неудачнице?

— Выбирай выражения! — отец ударил ладонью по столу так, что чашки звякнули и одна опрокинулась, пролив чай на скатерть. — Лена — твоя сестра! И она — единственный человек, который был рядом с нами все эти проклятые годы болезней и одиночества!

— Да она просто присосалась к вам, потому что ей жить негде! — заорала Инга, теряя остатки светского лоска. Лицо ее перекосило от злобы. — Она неудачница! Она ничего не добилась! А я работаю, я кручусь, я фамилию прославляю!

— Ты фамилию сменила десять лет назад, как только замуж выскочила, — горько усмехнулся отец. — А Лена… Лена каждый день здесь. Она знает, какие таблетки я пью утром, а какие вечером. Она знает, что у матери болит спина, когда меняется погода. Она чистит снег, который ты даже перешагнуть боишься, чтобы сапожки не запачкать. Она — наша опора. А дом… Дом должен принадлежать тому, кто будет его беречь.

— Я могу нанять вам сиделку! — выпалила Инга, пытаясь найти аргумент. — Хоть десять сиделок! Самых лучших!

— Любовь за деньги не купишь, дочка, — тихо, почти шепотом сказала мама. — Мы не нуждаемся в персонале. Нам нужно внимание. Тепло. Родная душа рядом. Лена отдавала нам свое время, свою молодость, свое здоровье. А ты… ты привозила конфеты и свое тщеславие.

Инга стояла посреди комнаты, хватая ртом воздух. Ее идеальный мир, где все измеряется деньгами и где она всегда в центре вселенной, дал трещину. Она привыкла быть любимицей, гордостью семьи, успешной картинкой. А теперь ее поставили на место, и это место оказалось ниже, чем у “бедной родственницы”. Этого ее эго вынести не могло.

— Значит, так, — прошипела она ледяным тоном, хватая свою сумочку. — Раз вы так решили… Живите в своем гнилом сарае! Но учтите, этот дом развалится через пару лет без ремонта! А у Ленки денег нет даже на банку краски! Вы оставите ее с руинами! И не звоните мне, когда понадобятся деньги на операцию!

— Это уже не твое дело, — отрезал отец. — Мы с Леной как-нибудь справимся. Бог не выдаст, свинья не съест.

— Ах, справитесь? Ну и отлично! Счастливо оставаться в нищете! — Инга резко развернулась и пошла к выходу. В дверях она остановилась, ее взгляд упал на документы о “подарке”, лежащие на столе. Она сгребла дарственную на сервиз и марки. — Но это я заберу. Раз уж это “великая ценность”. Хоть прислуге подарю, пусть радуется, или выкину в ближайшую урну, чтобы глаза мои не видели этого позора!

Она вылетела в прихожую. Мы слышали, как она громко топает, надевая сапоги, как с силой хлопает входная дверь, так что посыпалась штукатурка. Потом за окном взревел мотор такси, и все стихло.

Я сидела, оглушенная, не в силах пошевелиться. Документы на дом все еще лежали передо мной. Чайная лужица на скатерти медленно расползалась, напоминая очертаниями сердце.

— Пап, мам… — начала я, глотая слезы, которые душили меня. — Зачем вы так? Она же обиделась. Она больше не приедет. Никогда.

— Она и так не приезжала, Леночка, — мама подошла и обняла меня за плечи, прижимая к себе, как в детстве. — Приезжала картинка, образ. А дочь… Дочь была далеко, где-то в своих Дубаях и бриллиантах.

— Но дом… Это же так много, — прошептала я. — Я не заслужила. Я просто помогала, потому что люблю вас. Не ради дома.

— Вот именно поэтому, — улыбнулся отец, и лицо его просветлело. — Потому что просто любишь. Без условий. Без ожидания награды. Это и есть самая большая заслуга в наше время.

Он потянулся к вазочке с конфетами, которые привезла Инга, развернул одну, откусил и поморщился.

— Химия сплошная. Мыло мылом. Лен, а у нас варенье малиновое осталось? То, что ты летом варила на даче?

Я рассмеялась сквозь слезы, чувствуя, как отпускает напряжение.

— Осталось, папа. Сейчас принесу. И баранки есть.

Мы пили чай с малиновым вареньем, и мне казалось, что вкуснее я ничего не ела. Тепло разливалось по телу. Но история на этом не закончилась. Через полчаса, когда мы уже начали убирать со стола, в дверь снова позвонили. Настойчиво, коротко, требовательно.

— Неужели вернулась? — встревожилась мама, прижав руки к щекам. — Одумалась?

Я пошла открывать, с замирающим сердцем ожидая увидеть разъяренную Ингу, готовую к новому скандалу. Но на пороге стоял совсем другой человек. И то, что он сказал, перевернуло всё с ног на голову еще раз, навсегда изменив нашу жизнь.

На пороге, стряхивая снег с воротника дорогого кашемирового пальто, стоял мужчина лет пятидесяти. Очки в тонкой оправе, кожаный портфель, уверенный взгляд. Это был не таксист и не Вадик. Я узнала его — это был нотариус семьи Вадика, Леонид Аркадьевич. Я видела его пару раз на фотографиях в соцсетях сестры, на тех самых, где она хвасталась светскими приемами и сделками.

— Елена Викторовна? — вежливо уточнил он, слегка поклонившись. Голос у него был мягкий, вкрадчивый.

— Да… — растерянно ответила я, кутаясь в шаль. — А что случилось? С Ингой что-то? Авария?

— С Ингой Валерьевной все в порядке, она направляется в аэропорт, я созванивался с водителем. Могу я войти? Разговор касается ваших родителей и, собственно, того, что здесь только что произошло. Это конфиденциально и очень важно.

Я провела его в зал. Родители, увидев гостя, удивленно переглянулись, но отец кивнул, приглашая сесть.

— Добрый вечер, Виктор Петрович, Нина Андреевна, — нотариус достал из портфеля папку и положил ее на стол, отодвинув чашки. — Прошу прощения за вторжение в столь поздний час. Дело в том, что ваш отец попросил меня подготовить документы заранее и проконтролировать процесс дарения. Но есть один важный нюанс, о котором Инга Валерьевна не знает. И, судя по всему, узнать не захотела, так как не дослушала условия завещания и дарственной до конца.

Отец хитро прищурился, в уголках его глаз собрались лукавые морщинки, но он промолчал. Мама тоже выглядела загадочно спокойной, словно знала какую-то тайну.

— О чем вы? — не поняла я, переводя взгляд с отца на нотариуса.

— Видите ли, Лена, — начал отец, откинувшись в кресле. — Я ведь не всегда был просто пенсионером с радикулитом. Ты помнишь дядю Мишу? Моего друга из министерства энергетики?

Я кивнула. Дядя Миша умер пять лет назад. Он был одиноким, странным стариком, который вечно возился с какими-то чертежами, пах табаком и часто приходил к нам играть в шахматы.

— Дядя Миша был не просто другом. Он был гениальным инженером, — продолжил отец, и голос его наполнился гордостью. — Он разрабатывал уникальные системы для гидроэлектростанций. И у него было несколько патентов. Очень серьезных, международных патентов в области энергетики. У него не было семьи, и перед смертью он передал права на них мне. Сказал: «Витя, у тебя дети, тебе нужнее. Когда-нибудь это выстрелит». Я тогда не придал этому значения, бумаги лежали в том самом ящике, вместе с моими марками, как память о друге.

— И что? — я все еще не понимала связи.

— А то, — вмешался нотариус, протирая очки платком, — что полгода назад этими патентами заинтересовалась крупная государственная корпорация. Речь идет о промышленных масштабах внедрения новой технологии турбин. Сумма контракта на покупку прав… скажем так, весьма внушительная.

Он назвал цифру, от которой у меня закружилась голова. Это были миллионы. Десятки миллионов рублей. Сумма, на которую можно было купить не одну виллу в Испании, а целый поселок.

— Эти патенты, — продолжил Леонид Аркадьевич, чеканя каждое слово, — юридически были привязаны к коллекции марок как к единому инвентарному объекту “Коллекция №1”. Ваш отец, будучи человеком старой закалки и желая испытать вас, спрятал документы о правах собственности именно в старых альбомах, оформив все как единое целое.

Я замерла, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Инга забрала марки.

— Значит… Инга теперь миллионерша? — тихо спросила я, чувствуя горечь. — Она получила то, что хотела? Деньги к деньгам?

— Не совсем, — усмехнулся отец. — В той дарственной, которую Инга схватила и даже не удосужилась прочитать, есть пункт, напечатанный в самом низу, мелким шрифтом. Я настоял на нем.

Леонид Аркадьевич открыл копию документа и с выражением зачитал:

— «…Дар переходит в собственность Одаряемого только при условии, что Одаряемый лично, с уважением к памяти предков, проведет полную опись коллекции марок, сверит каждый экземпляр с каталогом и предоставит Дарителю рукописный отчет в течение трех дней с момента подписания акта приема-передачи. В случае отказа от дара, устной или письменной демонстрации неуважения к предмету дарения, или невыполнения условий описи, права собственности на всю коллекцию и вложения аннулируются и автоматически переходят ко второму наследнику первой очереди — Смирновой Елене Викторовне».

— Инга никогда не будет сидеть и переписывать марки, — сказала я уверенно. — У нее маникюр. Она считает это пыльным хламом.

— Более того, — добавил нотариус, и в его голосе прозвучало осуждение, — она не просто отказалась. Она выбросила их. Таксист, который вез ее в аэропорт — мой хороший знакомый. Он позвонил мне десять минут назад. Инга Валерьевна вышла у торгового центра купить воды, швырнула папку на заднее сиденье и сказала водителю: “Выкинь этот мусор в ближайшую урну, я не хочу тащить хлам в Дубай”. Водитель, порядочный человек, увидел мой номер на папке и позвонил. Папка сейчас у него, в целости и сохранности.

В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как ветер бьется в стекло.

— Значит, она отказалась? Окончательно? — спросила мама, и в ее голосе слышалось облегчение.

— Фактически и юридически — да, — подтвердил нотариус, закрывая портфель. — Она публично заявила об отказе от “хлама” и отдала распоряжение об утилизации. Условия вступления в права нарушены грубейшим образом.

Отец посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. В его глазах стояли слезы.

— Лена, дом — это твоя крепость. Но тебе нужны средства, чтобы его содержать. Чтобы сделать ремонт, поменять крышу, провести нормальное отопление. Чтобы жить, а не выживать. Марки и патенты дяди Миши теперь твои. По закону и по совести.

Я смотрела на родителей и не могла поверить. Они устроили этот невероятный спектакль не для того, чтобы наказать Ингу. Нет, они дали ей шанс. Если бы она приняла этот скромный дар с благодарностью, если бы просто сохранила память об отце, она стала бы богатой. Ей нужно было лишь проявить каплю человечности, каплю уважения к истории своей семьи. Но ее высокомерие и жадность сыграли с ней злую шутку. Она сама себя лишила всего.

— А Инга узнает? — спросила я дрожащим голосом.

— Когда-нибудь — обязательно, — ответил отец. — Когда увидит в новостях, что ее “неудачница” сестра открыла, скажем, благотворительный фонд, сделала ремонт в городской библиотеке или отправила родителей в лучший санаторий Швейцарии.

— Или просто купила себе новую шубу, — улыбнулась мама, вытирая глаза уголком платка. — Теплую, красивую и легкую. Не хуже, чем у сестры. А может, и лучше.

Я подошла к темному окну. На улице падал мягкий, пушистый снег, укрывая белый пуховик земли, пряча грязь и лед. Где-то там, в небе, в комфортабельном кресле бизнес-класса, летела Инга, попивая шампанское и будучи абсолютно уверенной в своем превосходстве. Она смеялась над моим пуховиком, над нашим старым домом, над отцовскими “глупыми” марками. Она думала, что выиграла жизнь.

Но дверь отцовского дома, дверь в настоящее, обеспеченное и счастливое будущее, открыли не ей.

— Леонид Аркадьевич, — повернулась я к нотариусу, чувствуя внутри новую, незнакомую силу. — Вы чай будете? С малиновым вареньем. Настоящим, домашним.

— С удовольствием, Елена Викторовна. С огромным удовольствием. Давно мечтал о настоящем чае.

В этот Новый год под нашей старой, немного осыпавшейся елкой не было ярких коробок с бантами. Но там было самое главное — торжество справедливости и тепло родного дома, который теперь действительно стал моей крепостью. И я точно знала: первые деньги я потрачу не на шубу, а на лучших врачей для мамы и папы. А Инга… Инга пусть остается со своим золотым унитазом и холодными бриллиантами.

Каждому — по вере его. И каждому — по заслугам.