Мама ушла к другому мужчине, когда мне было всего 11. Отец растил меня один. Сейчас мне 29, папы больше нет, а дом полностью принадлежит мне.

Неделю назад мама неожиданно позвонила. Сказала, что смертельно больна и хочет «всё исправить», вернуться жить в мой дом.

«Для меня это многое значило бы — снова оказаться в доме, где я тебя растила», — произнесла она.

Я ответила: «Ты меня не растила. Ты ушла».

Она расплакалась, обвинила меня в жестокости и напомнила, что я её единственный ребёнок.

Я не придала этому значения, пока вчера у моего дома не появилась полиция. Оказалось, соседи вызвали их: на крыльце без сознания лежала женщина с сумками. Это была мама. Она просидела там часами, похоже, обессилела или перестала принимать лекарства.

Сейчас она в больнице. Медсёстры спросили, являюсь ли я её экстренным контактным лицом. Я сказала: нет.

Конечно, я ощутила укол вины. Но ведь я прожила больше лет, оплакивая живую мать, чем другие — оплакивая умерших.

Я не смогу впустить человека, который когда-то сам закрыл дверь передо мной.

Значит ли это, что во мне нет сердца?