Осенний дождь застучал по подоконнику старой «девятиэтажки» как раз в тот момент, когда Ольга старательно вытирала последнюю тарелку. За спиной у нее возилась на кухне мать, Анна Васильевна, перебирая пакеты с только что купленными продуктами.

— Оленька, ты хоть творожок возьми, я тебе отдельно положила, — проговорила мать, и в ее голосе слышалась та самая, знакомая с детства, тревожная забота. — И котлетку эту, домашнюю. Вы там с Машкой вечно на макаронах живете.

Ольга обернулась и улыбнулась. Улыбка получилась усталой. Смена в больнице выдалась долгой, но проведать родителей она считала своим долгом. Обязательно по субботам.

— Мам, ну хватит с меня. Мне еще до дома ехать, а у тебя полсумки выходит. Сами кушайте. Где папа?

— В зале, телевизор смотрит. Дремлет, наверное. Доктор сказал, давление скачет, ему покой нужен.

Ольга вышла из кухни в небольшую гостиную. В воздухе витал знакомый запах старого паркета, лаванды из комода и чего-то родного, необъяснимого. Ее отец, Николай Петрович, и правда дремал в своем потрепанном временем вольтеровском кресле. На экране мелькали кадры какой-то передачи. Ольга поправила на нем плед и с болью в сердце заметила, как истончились и покрылись пигментными пятнами его когда-то сильные руки.

Их квартира-«трешка» была для Ольги не просто жильем. Это была крепость, островок стабильности в ее давно пошатнувшейся жизни. После развода и бесконечных переездов по съемным углам эти стены, заставленные семейными фото, эти потертые, но уютные ковры были для нее и ее дочери символом чего-то незыблемого.

Вдруг за окном послышался наглый, короткий гудок, а затем шум мощного двигателя. Ольга вздрогнула и подошла к окну. Подъезжал к подъезду огромный, блестящий черный внедорожник. Машина такая дорогая, что даже под потоками дождя она слепила глаза.

— Кажется, Дмитрий приехал, — тихо сказала Ольга.

Из-за спины донесся вздох Анны Васильевны.

— Приехал, значит. Говорил, что заедет.

Ольга промолчала. Разница между ее визитами и визитами брата была разительной. Она — на общественном транспорте, с пакетом из бюджетного супермаркета. Он — на иномарке, стоимостью как половина этой квартиры, и всегда с каким-нибудь «шикарным» подарком, который лишь подчеркивал дистанцию между ними.

В прихожей зазвенел ключ, скрипнула дверь. Послышались голоса.

— Уф, погода отвратительная. Мам, мы тут немного промокли!

Это был голос Дмитрия, громкий, уверенный, заполняющий собой все пространство. В гостиную вошел он сам — дорогой коттеджный свитер, идеально сидящие джинсы, часы на запястье, которые Ольга однажды из интереса погуглила и обомлела от цены. Рядом семенила его жена, Светлана, в модном плаще и с такой же безупречной, но холодной улыбкой.

— Оля, здравствуй! — бросила Светлана, скользнув по Ольге быстрым оценивающим взглядом, задерживаясь на ее простых джинсах и растянутой кофте.

Дмитрий тем временем направился к отцу, который уже проснулся от шума.

— Ну что, батя, как в своей крепости? Держишь оборону? — похлопал он отца по плечу слишком фамильярно, по-хозяйски.

Николай Петрович что-то пробормотал, поправляясь в кресле. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах Ольга уловила тень усталости.

— А я тебе, отец, кое-что привез! — Дмитрий достал из пакета увесистую бутылку дорогого коньяка в подарочной упаковке. — Настоящий, армянский! Будешь мужиков принимать.

— Спасибо, сынок, — тихо сказал Николай Петрович. — Но мне сейчас нельзя, давление.

— Да брось ты! Врачи всегда что-то запрещают. Для хорошего коньяка всегда можно сделать исключение.

Анна Васильевна засуетилась.

— Димочка, может, чаю? Я сейчас поставлю.

— Не надо, мам, мы ненадолго. Света, дай маме то, что мы купили.

Светлана с той же сладкой улыбкой протянула Анне Васильевне небольшой флакон.

— Вам туалетная вода, новинка. Очень стильно пахнет.

Ольга смотрела на эту сцену, и комок подкатывал к горлу. Дорогой коньяк, который отцу пить смертельно опасно. Дешевый парфюм для матери, которая всю жизнь пользовалась одним и тем же одеколоном «Красная Москва». И эта показная, неискренняя щедрость.

— Как дела на работе? — спросила Ольга брата, пытаясь перевести разговор в нейтральное русло.

— Да знаешь, кручусь, — отмахнулся Дмитрий, разваливаясь на диване. — Новый тендер выиграл, сейчас ребята вкалывают. Деньги сами идут в руки, если головой работать, а не просто штаны в больнице протирать.

Ольга покраснела от обиды, но сдержалась. Она привыкла.

— Я не штаны протираю, я медицинская сестра. И моя работа помогает людям.

— Ну да, ну да, — усмехнулся Дмитрий. — Главное — помогай. А мы тут со Светой думаем, может, родителям ремонт сделать. В этой квартире же последний раз при Брежневе клеили обои. Пора уже по-человечески.

Светлана, тем временем, медленно обводила взглядом комнату, и ее лицо выражало легкую брезгливость. Она подошла к стене, потрогала обои.

— Да, места тут много. Можно и перепланировку интересную сделать. Например, эту стену снести, объединить гостиную с этой комнаткой. Получится отличная студия.

Ольгу бросило в жар.

— Какую еще стену? Это комната родителей.

— Ну, мы же для них и думаем, — парировал Дмитрий. — Чтобы им просторнее было. Но это пока так, планы.

Он посмотрел на сестру, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то тяжелое, расчетливое. Та самая ухмылка, которую Ольга заметила в самом начале. Ей стало не по себе. В воздухе повисло невысказанное напряжение, тяжелое и липкое, как этот осенний дождь за окном.

Прошло две недели после того визита. Ольга, вернувшись со второй смены, укладывала спать дочь, когда на мобильный телефон раздался звонок. На экране горел номер домашнего телефона родителей. Сердце Ольги неприятно сжалось — в это время они обычно уже спали.

— Алло? Мама?

В трубке послышались прерывистые, хриплые вздохи.

— Оленька… — голос Анны Васильевны был до того испуганным и слабым, что Ольгу бросило в холод. — С отцом… что-то не так…

— Что с папой? Говори четко!

— Он… он жалуется, что грудь сдавило… и в левую руку отдает… дышит тяжело… Я скорую вызвала, они уже едут… Олечка, я боюсь…

У Ольги похолодели пальцы. Симптомы как из учебника по терапии — сердечный приступ.

— Мама, я сейчас же выезжаю! Дверь в квартиру не закрывай на цепочку, чтобы врачи могли войти. Успокойся, с ним все будет хорошо.

Она бросила трубку, на скорую руку накинула куртку.

— Маш, просыпайся, бабушке с дедушкой плохо, нам нужно ехать! — растолкала дочь.

Пока такси мчалось по ночному городу, Ольга пыталась дозвониться Дмитрию. Трубку подняли только с пятого раза.

— Алло? — голос брата был сонным и раздраженным.

— Дима, у папы, кажется, сердце! Скорая едет, я тоже уже в пути.

— Что? — на том конце провода послышались шаги, голос прояснился. — Ты уверена? Может, просто давление подскочило?

— Мама описала все признаки инфаркта! — почти закричала Ольга. — Сейчас едь в больницу, туда, наверное, его повезут!

— Ладно, ладно, не паникуй. Я посмотрю по делам… Света, не шуми… Оль, ты сначала сама разберись, что там, а потом звони. А то впустую метаться…

Ольга не стала ничего отвечать и бросила трубку. Она смотрела в темное стекло такси, по которому струились дождевые потоки, и думала о том, как неделю назад Дмитрий предлагал отцу выпить тот самый коньяк.

Когда они с Машей подбежали к подъезду, дверь в квартиру была распахнута настежь. В гостиной двое санитаров укладывали бледного, с закрытыми глазами Николая Петровича на носилки. Анна Васильевна, вся в слезах, металась по прихожей, не зная, за что хвататься.

— Мама, все будет хорошо, — обняла ее Ольга, чувствуя, как та вся дрожит. — Маша, помоги бабушке собрать папе вещи в больницу.

Пока дочь вела бабушку в спальню, Ольга поговорила с фельдшером.

— Предварительно — обширный инфаркт. Ведем в Боткинскую, в реанимацию.

Ольга кивнула, сердце разрывалось от страха. Она поехала в машине скорой помощи вместе с отцом, держа его холодную руку.

Часы в приемном покое больницы шли мучительно медленно. Врач вышел к ним только через час. Анна Васильевна и Ольга вскочили с пластиковых кресел.

— Состояние тяжелое, но стабильное, — сказал врач. — Инфаркт подтвердился. Сейчас под наблюдением в реанимации. Вам нужно заполнить документы.

Пока Ольга заполняла бесконечные бумаги, Анна Васильевна сидела, сжав в руках свой старый потрепанный платок, и беззвучно плакала.

— Мам, все обойдется, — села рядом Ольга, обнимая мать за плечи. — Папа крепкий, он справится.

— Олечка… — Анна Васильевна подняла на дочь заплаканные глаза. — Если бы не ты… я одна… я бы не справилась…

— Что ты, мам…

— Нет, я серьезно… — мать всхлипнула и прошептала так тихо, что Ольга едва разобрала слова: — Коля, ты уверен, что мы все правильно оформили? Дима ведь просил…

Ольга насторожилась.

— Что оформили? О чем ты, мама?

Анна Васильевна словно опомнилась. Она резко вытерла слезы и потупила взгляд, нервно теребя платок.

— Ничего, дочка… Показалось тебе. От нервов… Я просто вспомнила, что Дима какие-то бумаги просил… для работы, кажется… Не обращай внимания.

Ольга хотела было расспросить подробнее, но в этот момент из-за угла коридора появился Дмитрий. Он был один, в дорогой ветровке, на лице — выражение деловой озабоченности.

— Ну как отец? — спросил он, подходя.

— В реанимации, — коротко ответила Ольга. — Врачи говорят, есть шансы.

— Слава богу, — Дмитрий тяжело вздохнул и посмотрел на мать. — Мам, ты как? Держись. Я тут ненадолго, утром важная встреча, нельзя переносить.

Анна Васильевна лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Какие бумаги ты просил у отца? — не удержалась Ольга.

Дмитрий на мгновение замер, его глаза сузились.

— Какие бумаги? Не понимаю, о чем ты.

— Мама только что сказала, что ты просил у папы что-то оформить.

Дмитрий перевел взгляд на мать. Анна Васильевна испуганно сжалась.

— Оль, не выдумывай. У папы и так давление, а ты тут какие-то теории заговора строишь. Мама, ты что ей наговорила? — его голос прозвучал жестко.

— Я… я ничего… — пробормотала старушка. — Перепутала все, на нервах…

Дмитрий снова посмотрел на сестру.

— Видишь? Нервы. Не усугубляй. Лучше скажи, что с отцом делать будем. Надо, наверное, сиделку ему найти, да? Чтобы мать не надорвалась. Я могу помочь с деньгами.

Ольга смотрела то на брата, то на мать, и неприятное, холодное предчувствие закралось к ней в душу. Было в этой ситуации что-то необъяснимо неправильное. Что-то, что не складывалось в картину. И обрывок фразы о каких-то бумагах висел в воздухе, как ядовитый запах.

Николай Петрович провел в реанимации почти неделю. Когда его перевели в обычную палату, Ольга вздохнула с временным облегчением. Он был слаб, молчалив и казался постаревшим на десять лет, но он был жив.

Каждый день после работы Ольга приезжала к нему в больницу, привозила домашнюю еду, которую готовила для него отдельно, читала вслугазеты, просто сидела рядом, держа его за руку. Дмитрий заглянул один раз, на пять минут, с огромной корзиной фруктов, которая так и простояла нетронутой — отец после инфаркта сидел на строгой диете.

Однажды вечером, когда Николай Петрович был в особенно ясном настроении, Ольга решилась завести разговор, который не давал ей покоя с той самой ночи.

— Пап, как ты себя чувствуешь? — спросила она, поправляя ему подушку.

— Потихоньку, дочка, — он устало улыбнулся. — Отлеживаюсь. Спасибо, что ты рядом.

— Пап, я всегда рядом. Вы с мамой для меня самое главное. — Она помолчала, выбирая слова. — Меня вот что беспокоит… После того как тебе стало плохо, мама что-то говорила про какие-то бумаги… которые Дима просил оформить. Я так испугалась тогда… Не связано ли это как-то с квартирой?

Лицо Николая Петровича стало серьезным. Он посмотрел на дочь прямо.

— О чем ты? Какие бумаги? — в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Не надо выдумывать. У нас с матерью все в порядке. Мы еще давно, лет пять назад, завещание оформили. У нотариуса. Все честно, поровну — и тебе, и Дмитрию. Так что никаких причин для волнения нет.

Ольга почувствовала, как камень свалился с души. Завещание! Значит, ее опасения были напрасны. Брат ничего не мог подстроить.

— Прости, папа, я просто… так испугалась тогда. И мама что-то невнятное бормотала.

— Мать тоже переволновалась, — отмахнулся Николай Петрович. — Старая уже стала, все путает. А Дмитрий… он, конечно, бывает резковат, но он же сын. Он тоже о нас заботится по-своему.

Ольга кивнула, успокоенная. Она настояла, чтобы отец съел привезенный куриный бульон, и уехала домой с гораздо более легким сердцем.

Прошло еще несколько дней. Николай Петрович уже готовился к выписке. В одну из суббот Ольга, как обычно, поехала к родителям, чтобы помочь матери с уборкой и подготовить квартиру к возвращению отца. Заскочив в магазин за хлебом, она купила отцу пару любимых журналов про рыбалку.

Когда она поднималась по лестнице, ее нагнал сосед, дядя Коля, живший этажом ниже.

— Оля, здравствуй! Как твой отец?

— Спасибо, уже лучше. На следующей неделе, надеюсь, выпишут.

— Это хорошо, здорово… — сосед замялся. — Слушай, Оль, я вчера вечером твоего брата видел. Он к вашим родителям приходил. С каким-то типом, вроде как адвокат или кто. С портфелем. Долго там были. У меня как раз собака гуляла допоздна, так я их и встретил, когда они уезжали.

Ледяная рука снова сжала сердце Ольги.

— Вчера? А мама ничего не сказала…

— Ну, я так, к слову. Может, по дедам каким. Неприятный тип с братом твоим был, холодный такой. Ну, ладно, не задерживаю.

Сосед прошел дальше, а Ольга замерла на лестничной площадке. Адвокат? Какие еще дела могли быть у Дмитрия с родителями, о которых она не знала?

Войдя в квартиру, она сразу спросила мать:

— Мам, Дима вчера был? С кем-то приходил?

Анна Васильевна, мывшая посуду на кухне, вздрогнула и чуть не уронила тарелку.

— Был… ненадолго. Деловые вопросы какие-то… — она отвернулась к раковине. — Говорил, что все сам уладит, чтобы мы не беспокоились.

— Какие деловые вопросы у него могут быть с вами? — не унималась Ольга.

— Да не знаю я, дочка! — голос матери дрогнул. — Он сказал, что так лучше… для всех. Не мучай меня.

Ольга поняла, что ничего не добьется. Мать была явно напугана. Она оставила покупки и, сказав, что забыла купить молока, вышла из квартиры. Но вместо того чтобы идти в магазин, она спустилась на один этаж ниже и села на холодную ступеньку лестницы, уставившись в стену. Она чувствовала, что что-то идет не так, но не понимала, что именно.

А в это время в квартире родителей раздался звонок домофона. Анна Васильевна, взволнованная, подошла к трубке.

— Алло?

— Мам, это я, Дмитрий. Открой.

Через минуту он уже был в прихожей. Один. В руках у него была бутылка дорогого красного вина.

— Где Ольга? — сразу спросил он, снимая куртку.

— В магазин сбегала, молока не хватило… — ответила мать, беспокойно следя за ним глазами.

— Отлично, — Дмитрий прошел в гостиную, поставил вино на стол. — Значит, можем спокойно поговорить. Где папины документы? Тот коричневый конверт.

— Зачем тебе, сынок? Он в спальне, в тумбочке…

— Давай сюда. И садись, мама, нам нужно обсудить кое-что важное.

Анна Васильевна покорно принесла конверт и села на краешек дивана. Дмитрий развязал тесемки и достал папку с бумагами.

— Смотри, мама, — он отложил завещание в сторону. — Вот этот документ — он важнее. Завещание — это долго, морока с нотариусами после… очереди, налоги. А тут все просто и быстро.

В этот момент Ольга, так и не дождавшись «молока», поднималась по лестнице обратно. Она уже собиралась вставлять ключ в замок, когда из-за двери послышались приглушенные, но вполне различимые голоса. Она замерла, прислушиваясь.

Голос Дмитрия звучал настойчиво и спокойно, как будто он объяснял что-то очевидное.

— Батя, завещание — это долго, морока с нотариусами после… Давай мы с тобой по-мужски договормся, я все улажу. Ты же хочешь, чтобы все было по-честному? И чтобы маме спокойно было?

Ольга не слышала ответа отца — он, видимо, говорил тише. Но тон брата, эта уверенность, это «я все улажу» — вызывали у нее панический страх. Она резко повернула ключ и распахнула дверь.

Дмитрий и Анна Васильевна сидели за столом. На столе лежали бумаги. Увидев Ольгу, мать резко вскочила, словно пойманная на месте преступления, и начала судорожно собирать документы обратно в конверт.

— Оля! Ты уже вернулась… — пролепетала она.

Дмитрий же, напротив, остался спокоен. Он медленно откинулся на спинку стула и посмотрел на сестру с легкой усмешкой.

— Ну вот и сестренка подоспела. Как раз к семейному совету.

Тишина, повисшая в гостиной после ухода Дмитрия, была тяжелой и звенящей. Ольга молча помогала матери убирать со стола. Никто не решался заговорить первым. Анна Васильевна избегала взгляда дочери, ее руки слегка дрожали, когда она ставила тарелки в шкаф.

— Мам, что за бумаги он снова рассматривал? — не выдержала Ольга. — Он же вчера был с каким-то адвокатом! Что происходит?

— Ничего не происходит, — чуть слышно прошептала мать. — Он… он просто помогает. Говорит, чтобы мы не лезли, он все сам знает.

— Что он знает, мама?! — Ольга не смогла сдержать отчаяния. — Папа только из больницы, он еще слабый, а Дима тут какие-то темные делишки крутит! Я не позволю ему запугивать вас!

— Он не запугивает! — всплеснула руками Анна Васильевна, и в ее глазах блеснули слезы. — Он заботится о нас! Успокойся, Оля, все в порядке…

Но Ольга видела, что все далеко не в порядке. Последующие две недели прошли в тягучем, тревожном ожидании. Николай Петрович вернулся домой. Он был бледен, двигался медленно и нуждался в постоянном уходе. Ольга проводила у родителей все свободное время. Дмитрий не появлялся, лишь изредка звонил матери, и те разговоры, судя по растерянному и испуганному лицу Анны Васильевны после них, не сулили ничего хорошего.

И вот в одно воскресное утро, когда Ольга готовила на кухне завтрак, а отеч пил чай перед телевизором, в дверь снова раздался резкий, наглый звонок. Не дожидаясь, когда откроют, кто-то начал стучать костяшками пальцев по дереву.

— Открывайте, это мы!

Ольга узнала голос Дмитрия. Он звучал властно и уверенно. Сердце у нее ушло в пятки. Она медленно пошла открывать.

В дверях стояли Дмитрий и Светлана. Они были одеты с подчеркнутой элегантностью, как на важное мероприятие. Лицо Дмитрия выражало непроницаемую серьезность, а Светлана снова улыбалась своей холодной, сладкой улыбкой, держа в руках дизайнерскую сумочку.

— Мимо проезжали, решили заглянуть, — без всякого приветствия произнес Дмитрий, проходя в прихожую мимо сестры, словно она была прислугой.

Светлана последовала за ним, и ее взгляд сразу же скользнул по прихожей, задерживаясь на вешалке, на зеркале, оценивая и взвешивая.

— Здравствуйте, — тихо сказала Ольга, чувствуя, как по телу разливается ледяная волна. — Папа отдыхает.

— И пусть отдыхает, мы ненадолго, — бросил Дмитрий, направляясь в гостиную.

Анна Васильевна вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Увидев сына и невестку, она замерла на месте, словно увидела призраков.

— Димочка… Светочка… Что случилось?

— Все в порядке, мам, — Светлана подошла и легким движением, будто нехотя, обняла ее. — У нас хорошие новости.

Ольга стояла посреди гостиной, сжав кулаки. Она чувствовала себя чужой на этом странном семейном совете.

Дмитрий, не присаживаясь, прошелся по комнате, остановившись у стены, разделяющей гостиную и спальню родителей.

— Вот здесь, я смотрю, трещина пошла, — заметил он, проводя пальцем по штукатурке. — Фундамент, наверное, просаживается. Надо будет специалиста вызывать.

— Какие специалисты? — не поняла Ольга. — Дом старый, все в таких трещинах.

Дмитрий проигнорировал ее реплику. Светлана тем временем подошла к окну.

— Вид, конечно, так себе, на соседний дом. Но свет хороший. Думаю, здесь можно сделать прекрасную гостиную-столовую. А эту стену — ту самую, с трещиной — вообще снести. Объединить пространство.

У Ольги перехватило дыхание. Она смотрела на невестку, потом на брата, не веря своим ушам.

— Какую стену? Какую гостиную? Это же спальня родителей! О чем вы вообще говорите?

Дмитрий наконец повернулся к ней. На его лице играла та самая самодовольная, ядовитая ухмылка, которую она ненавидела.

— Говорим мы о том, что пришла пора наводить здесь порядок. Капитальный порядок. А то ветшает все, стареет. Пора обновляться.

— Это не твое дело! — вспылила Ольга. — Это квартира мамы и папы! Они здесь живут, и только они решают, что и как делать!

В гостиную, опираясь на палочку, медленно вошел Николай Петрович. Его разбудили голоса.

— Что тут у вас? — спросил он хрипло.

Дмитрий посмотрел на отца, потом на сестру. Его ухмылка стала еще шире. Он медленно подошел к столу, положил на него кожаную папку, которую держал в руке.

— А происходит то, сестренка, что я приехал в свою квартиру. Вернее, — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — в нашу с тобой. Общую.

В комнате повисла гробовая тишина. Анна Васильевна закрыла лицо руками. Николай Петрович побледнел и тяжело оперся на костыль.

— Ты с ума сошел? — прошептала Ольга, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Это квартира родителей!

— Была, — поправил ее Дмитрий. Он щелкнул замком папки и достал оттуда несколько листов, скрепленных скрепкой. — А теперь читай, не верь своим глазам. Договор дарения. Родители подарили нам с тобой эту квартиру. Еще полгода назад. Так что теперь она наша с тобой общая, неделимая собственность. Поздравляю.

Ольга выхватила у него из рук бумаги. Ее глаза бегали по строчкам, выхватывая знакомые имена, адрес квартиры, нотации… И подписи. Подпись отца — неуверенная, дрожащая. Подпись матери. И дата — действительно, почти полгода назад.

Мир вокруг поплыл. Звуки стали приглушенными. Она подняла на брата глаза, полые слез и ярости.

— Как ты мог? Они… они не понимали, что подписывают! Ты воспользовался их слабостью!

— Вовсе нет, — холодно парировал Дмитрий. — Они прекрасно все понимали. Я им все подробно объяснил. Это лучший способ избежать проблем с наследством. Так справедливо. Пополам. Как оно и должно быть.

Светлана, все так же улыбаясь, одобрительно кивнула.

— Теперь мы одна большая и дружная семья, Оля. И вместе мы сделаем здесь просто шикарный ремонт.

После ухода Дмитрия и Светланы в квартире воцарилась мертвая тишина. Ольга стояла посреди гостиной, сжимая в руках злополучные бумаги. Листы хрустели в ее пальцах. Она смотрела на родителей, и ее сердце разрывалось от смеси ярости, боли и неверия.

Анна Васильевна тихо плакала, уткнувшись лицом в салфетку. Николай Петрович сидел, опустив голову, его плечи были сгорблены, а руки беспомощно лежали на коленях. Он выглядел постаревшим еще на двадцать лет.

— Как?.. — голос Ольги сорвался на шепот. Она сделала шаг к отцу. — Папа? Ты что, правда подписал это? Ты отдал нашу квартиру?

Николай Петрович медленно поднял на нее глаза. В них стояла такая глубокая, беспросветная усталость и стыд, что Ольге стало физически больно.

— Доченька… — он попытался что-то сказать, но лишь беспомощно вздохнул и снова опустил взгляд.

Тогда Ольга резко повернулась к матери.

— Мама! Объясните мне, что это значит?! Вы же говорили, что есть завещание! Вы меня обманули?

— Нет! Нет, Олечка, мы не хотели! — захлебнулась слезами Анна Васильевна. — Мы не хотели тебя обманывать! Мы… мы думали, что так лучше…

— Лучше? — Ольга не сдержалась, и ее голос зазвенел от истерики. — Лучше, чтобы нас с братом выгнали из собственного дома? Чтобы вы остались на улице? Это лучше?!

— Он сказал… Дима сказал, что так надежнее! — рыдая, выкрикнула мать. — Что после нашей смерти вы с братом просто продадите квартиру и поделите деньги! Что это избавит от налогов, от долгой волокиты с наследством! Он сказал, что это современно и правильно! Мы же не юристы, мы не разбираемся!

Ольха отшатнулась, словно ее ударили. Она смотрела на плачущую мать и на сломленного отца, и кусок бумаг в ее руках вдруг показался ей не документом, а орудием какого-то изощренного преступления.

— Вы что, совсем с ума сошли? — прошептала она. — Вы отдали все, что у вас есть! Единственную крышу над головой! Вы теперь даже прописаны-то здесь? Или вы уже и права проживания не сохранили?

— Нет, прописаны! — испуганно закивала Анна Васильевна. — Дима сказал, что мы прописаны здесь пожизненно! Имеем право тут жить! Он сказал, что ничего не изменится! Мы будем жить как раньше, а вы с братом будете формальными собственниками!

— Ничего не изменится? — Ольга засмеялась, и смех этот был горьким и надрывным. — Вы только что слышали! Они хотят стену ломать! Они хотят делать здесь ремонт! Они будут ходить сюда, когда захотят, указывать, командовать! Это теперь ИХ квартира, мама! Понимаете? Не ваша! Не наша! Их!

Николай Петрович поднял голову. В его глазах стояли слезы.

— Он сын… — хрипло проговорил он. — Мы думали, он хочет как лучше… для семьи. Он же не обманет…

— Он уже обманул! — крикнула Ольга. — Он вас обошел вокруг пальца! Он воспользовался тем, что вы ему доверяете! Что вы плохо себя чувствовали, папа! Он поймал вас в момент слабости!

Она подбежала к столу и с силой ткнула пальцем в дату в договоре.

— Смотрите! Полгода назад! Это как раз тогда, когда у папы начались эти сильные головокружения, и он постоянно был вялый! И ты, мама, вся изнервничалась! И он пришел, ваш золотой сыночек, и подсунул вам эти бумаги! Он знал, что вы не в состоянии их нормально прочитать и осмыслить!

Анна Васильевна закрыла лицо руками и разрыдалась еще горше.

— Что же мы натворили… Олечка, прости нас… Мы старые, глупые…

Ольга смотрела на их несчастные, растерянные лица, и ее гнев начал медленно сменяться леденящим душу ужасом и жалостью. Они не были злодеями. Они были жертвами. Жертвами собственной наивности и доверия к тому, кто воспользовался их любовью.

Она медленно подошла к матери, обняла ее за дрожащие плечи. Та прижалась к ней, как ребенок.

— Мама… — тихо сказала Ольга. — Зачем вы мне ничего не сказали? Я бы помогла, я бы все объяснила…

— Мы боялись тебя беспокоить… — всхлипывала Анна Васильевна. — Ты и так одна с Машей тянешься, работаешь без отдыха… А Дима такой уверенный, все знает… Он сказал, что это просто формальность, чтобы никто нас в будущем не обманул…

— Он и есть тот, кто вас обманул, — с горечью констатировала Ольга.

Она посмотрела на отца. Он сидел, не двигаясь, уставившись в одну точку. На его лице была написана такая глубокая скорбь, что казалось, он только сейчас осознал весь масштаб случившегося.

— Он сын… — снова, уже совсем тихо, прошептал Николай Петрович, и в этом шепоте слышалось крушение всего мира.

Ольга понимала, что криком и упреками делу не поможешь. Родители были сломлены. Теперь все было на ней. Она одна должна была как-то разгребать эту катастрофу.

Она аккуратно положила договор дарения обратно на стол. Документ лежал там, как приговор.

— Ладно, — тихо сказала она, вытирая с лица слезы. — Ладно. Ругаться уже поздно. Теперь надо думать, что делать.

Но в ответ ей было лишь гробовое молчание и тихие всхлипывания матери. Воздух в комнате был тяжелым и густым, им было трудно дышать. И в этой тишине Ольга впервые по-настоящему почувствовала, что значит быть абсолютно одной перед лицом беды.

Неделя после разговора с родителями пролетела в каком-то туманном кошмаре. Ольга продолжала ходить на работу, улыбаться пациентам, забирать дочь из школы, но внутри у нее все было пусто и холодно. Она чувствовала себя в ловушке. Слова Дмитрия «наша общая собственность» звенели в ушах, как навязчивый мотив.

Она пыталась сама разобраться в законах, искала информацию в интернете, но статьи Гражданского и Семейного кодекса пестрили сложными терминами, в которых она тонула. Становилось только страшнее. Фразы «выдел доли», «определение порядка пользования» звучали как приговор.

В конце концов, отчаявшись, она нашла в интернете контакты юридической конторы, специализирующейся на жилищных спорах, и записалась на консультацию. Деньги, отложенные на новое зимнее пальто для Маши, ушли на предоплату.

Кабинет юриста оказался небольшим, но строгим. Никаких лишних деталей. За столом сидела женщина лет сорока пяти с умными, внимательными глазами и строгой прической. На табличке было написано «Ксения Викторовна Захарова, адвокат».

— Здравствуйте, Ольга Николаевна, — юрист предложила ей сесть. — Чем могу помочь?

И Ольга, сдерживая слезы и сбиваясь, выложила всю историю. Про брата-бизнесмена, про престарелых родителей, про их доверчивость, про инфаркт отца, про тот злополучный визит и договор дарения, который оказался не благородным жестом, а ловушкой.

Ксения Викторовна слушала молча, лишь изредка делая пометки в блокноте. Когда Ольга закончила, юрист тяжело вздохнула.

— Да, ситуация, к сожалению, типовая. Ваш брат поступил как первоклассный манипулятор. Он использовал возраст, нездоровье и правовую неграмотность ваших родителей в своих интересах. И, что самое неприятное, с точки зрения закона он, скорее всего, чист.

Ольга сжала руки на коленях.

— Но они же не понимали, что подписывают! Это же можно оспорить? Признать их недееспособными?

— Признать их недееспособными будет практически невозможно, — покачала головой юрист. — Сам по себе преклонный возраст и даже проблемы со здоровьем не лишают человека дееспособности. Нужно заключение судебно-психиатрической экспертизы, а его получить очень сложно. Они подписывали документы у нотариуса, а это серьезное доказательство их вменяемости на тот момент.

Ольга почувствовала, как по телу разливается ледяная волна безнадежности.

— То есть… мы ничего не можем сделать?

— Я не сказала, что ничего нельзя сделать. Но нужно смотреть на вещи трезво. — Ксения Викторовна отложила ручку. — Договор дарения заключен. Квартира теперь действительно находится в общей долевой собственности у вас и вашего брата. У каждого по половине. И он, как сособственник, имеет ряд прав, которыми может воспользоваться.

— Например? — с опаской спросила Ольга.

— Например, он может через суд требовать определения порядка пользования этой квартирой. Поскольку договориться полюбовно вы не можете, суд может, скажем, выделить ему одну из комнат. Или, что более вероятно в вашей ситуации, он может потребовать выдела своей доли в натуре.

— Что это значит?

— Это значит, что если физически разделить квартиру на два изолированных помещения невозможно, суд может назначить принудительную компенсацию его доли деньгами. Проще говоря, вас с родителями могут обязать выплатить ему половину рыночной стоимости квартиры. Если у вас таких денег нет — а я полагаю, их нет — квартиру выставят на торги, и вырученные средства поделят между вами.

Ольга закрыла глаза. Перед ней поплыли темные круги.

— То есть… он может выгнать моих родителей на улицу? Стариков, один из которых после инфаркта?

— Формально — да. Фактически суд, конечно, будет учитывать, что ваши родители сохранили право пользования, то есть право проживания. Но представьте, какая это будет жизнь? Ваш брат, будучи сособственником, будет иметь право в любой момент прийти, потребовать свою «комнату», начать ремонт, с которым вы только что столкнулись. Он может сделать их жизнь невыносимой, чтобы они сами захотели уехать. Его цель — вынудить вас либо продать ему вашу долю за бесценок, либо довести до продажи всей квартиры.

Юрист посмотрела на Ольгу с нескрываемым сочувствием.

— Он рассчитывал на то, что вы, как честный человек, не станете проверять документы родителей, пока не станет слишком поздно. И он не прогадал.

Ольга молча сидела, пытаясь осмыслить весь этот ужас. Выходило, что Дмитрий все просчитал. Он был прав. Он был прав и с точки зрения закона, и с точки зрения их семейной динамики.

— Что же мне делать? — прошептала она, чувствуя себя абсолютно разбитой.

— Бороться, — твердо сказала Ксения Викторовна. — Но бороться с умом. У вас есть одна сильная позиция — право пожизненного проживания ваших родителей. Это серьезное обременение, которое сильно снижает ликвидность доли вашего брата. Ему будет сложно ее продать на стороне. Это наша основная козырная карта. Мы можем тянуть время, изматывать его судебными тяжбами, но… будьте готовы, что это будет долго, нервно и дорого.

Ольга кивнула. У нее не было денег на «долго и дорого». Но отступать было некуда.

— Я готова, — сказала она, и в ее голосе впервые за последние дни прозвучала не слеза, а сталь. — Я не позволю ему выгнать их из дома.

Выйдя из юридической конторы, она остановилась на улице. Был ясный, холодный день. Люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали по телефонам. А ее мир сузился до размера старой родительской «трешки», которая вдруг превратилась из крепости в поле боя. И она понимала, что это война, в которой у нее не было ни войск, ни денег, а только отчаянное желание защитить тех, кого она любила.

Отчаяние, поселившееся в душе Ольги после визита к юристу, было густым и липким, как смог. Она продолжала ходить на работу, ухаживать за родителями, но внутри нее все словно оборвалось. Мысли о возможной продаже квартиры и выселении стариков не давали ей покоя ни днем, ни ночью.

Однажды в среду ей пришлось задержаться на смене, и она возвращалась домой поздно вечером. Войдя в свой подъезд, она с тоской подумала о том, что скоро и этот съемный уголок может оказаться ей не по карману, если все деньги уйдут на суды.

Она уже доставала ключ, чтобы открыть дверь в свою квартиру, как услышала за спиной сдержанный кашель. Ольга обернулась. На лестничной площадке, в тени, стоял мужчина. Незнакомый. Высокий, с усталым лицом и в простой, неброской одежде.

— Извините, вы Ольга? Сестра Дмитрия? — спросил он тихо, без всякой агрессии.

Ольга насторожилась, инстинктивно сжимая ключ в кулаке.

— А вы кто?

— Меня зовут Сергей, — он сделал шаг вперед, и свет от лампочки упал на его лицо. Ольга заметила, что он выглядит измотанным. — Я… муж Светланы. Ну, точнее, бывший муж.

У Ольги перехватило дыхание. Она вспомнила слова соседа о «типе с портфелем», но этот человек не был на него похож.

— Бывший? Но они же… Дмитрий и Светлана… вместе.

— Они живут вместе, да, — горько усмехнулся Сергей. — Но мы с ней официально еще не разведены. Тянется все это уже полтора года. Из-за денег, из-за имущества… И из-за вашего брата, если честно.

Ольга молчала, не понимая, к чему он ведет. Сергей вздохнул.

— Можно, я пару слов? Я не причиню вам зла, честно. Просто… я знаю, что творится с вашими родителями. И с вами. И мне есть, что сказать.

Что-то в его взгляде было искренним. Ольга медленно кивнула.

— Проходите.

Войдя в небольшую прихожую, Сергей смущенно снял потрепанные кроссовки. Они прошли на кухню. Ольга машинально поставила чайник.

— Я не случайно здесь, — начал Сергей, садясь на стул. — Я знаю, что вы живете здесь. Я следил за вами пару дней. Простите. Просто другого способа поговорить не видел.

— Говорите, — коротко бросила Ольга, прислонившись к кухонному столу.

— Ваш брат, Дмитрий… Он не тот, за кого себя выдает. Все эти дорогие машины, часы… В долг, как в шелку. У него куча проблем с кредиторами. Очень серьезных. Банки, частные инвесторы… Ему давно уже светит либо банкротство, либо что похуже.

Ольга слушала, широко раскрыв глаза.

— Но он же… бизнесмен. У него дела…

— Бизнес трещит по швам уже год, — перебил ее Сергей. — Он отчаянно ищет деньги. Любыми способами. И ваш родительская квартира — его последний козырь. Его план — быстро продать ее, выкупив вашу долю под давлением, расплатиться с самыми агрессивными кредиторами и хоть как-то удержаться на плаву.

Теперь для Ольги все кусочки пазла сложились в единую, ужасающую картину. Внезапная «забота» о родителях, спешка с оформлением дарственной, наглые визиты с разговорами о ремонте… Это был не просто акт жадности. Это была паническая попытка спасти свою шкуру.

— Почему вы мне это рассказываете? — тихо спросила Ольга.

Лицо Сергея исказилось гримасой боли и злости.

— Потому что он разрушил мою семью. Из-за его долгов и его «деловых предложений» мы с Светой потеряли почти все. И теперь он тянет ее на дно вместе с собой. А я… я все еще люблю ее. И не хочу, чтобы она пропала из-за этого проходимца. Если его план с квартирой провалится, maybe, maybe она одумается. Увидит, кем он является на самом деле.

Он посмотрел на Ольгу умоляюще.

— Он очень опасен сейчас. Он загнан в угол. И пойдет на все. Будьте осторожны.

После ухода Сергея Ольга еще долго сидела в тишине на кухне. Чай в чашке перед ней остыл. В голове у нее бушевала буря. Страх смешивался с яростью. Теперь она знала слабое место своего врага. Он был отчаянным. А отчаянные люди делают ошибки.

Она взяла телефон. Пальцы сами нашли номер Дмитрия. Она давно не звонила ему первой. Сердце колотилось где-то в горле, но внутри впервые за долгое время было спокойно и холодно.

Трубку взяли почти сразу.

— Ольга? — голос Дмитрия прозвучал удивленно и настороженно. — Что случилось?

— Ничего не случилось, Дима, — ее собственный голос был ровным и ледяным, будто ее густыми льдом. — Я тут подумала… Может, мы действительно продадим квартиру. Как ты и хотел.

На том конце провода воцарилась мгновенная тишина. Она почувствовала, как брат замер.

— Ну… наконец-то ты заговорила разумно, — попытался он вернуть себе уверенность, но Ольга уловила в его голосе нотки надежды и жадности.

— Да, — продолжила она. — Но сначала давай обсудим твои проблемы с кредиторами. Интересно, они знают о твоей скорой сделке? Может, стоит им позвонить, предупредить, чтобы подождали немного? А то, знаешь ли, они могут проявить нетерпение и начать тебя беспокоить раньше времени. Испортить все твои грандиозные планы.

Тишина в трубке стала абсолютной, гробовой. Ольга почти физически ощутила, как по тому концу провода расползается волна шока и ярости.

— Ты… что ты несешь? — его голос срывался, пытаясь сохранить браваду, но проваливаясь в фальцет. — Какие кредиторы? Это бред!

— Не бред, Дима. Это информация. И у меня ее теперь достаточно. Так что давай договоримся. Ты оставляешь родителей в покое. И я не стану делиться тем, что знаю, с теми, кому ты должен. Пока. Потому что если я узнаю, что ты снова пришел к ним и начал что-то требовать… — она сделала паузу, давая словам набрать вес, — то мой следующий звонок будет не тебе.

Она не стала ждать ответа. Она просто положила трубку. Руки у нее дрожали, но на душе было странно легко. Впервые за все время этой войны она перестала обороняться. И пошла в

Тишина, последовавшая за тем телефонным разговором, длилась ровно три дня. Ольга жила в состоянии напряженного ожидания, при каждом звонке вздрагивая и хватая телефон. Но Дмитрий молчал. Эта тишина была красноречивее любых угроз.

На четвертый день раздался звонок. Не Дмитрия. Это был риелтор, которому Ольга, следуя плану, предложила на рассмотрение потенциальным покупателям только свою долю в квартире.

— Ольга Николаевна, у меня для вас хорошие новости, — сказал он. — Нашелся покупатель на вашу долю. Молодая семья, Петр и Ирина. Они как раз ищут вариант с долей в жилье, готовы рассмотреть ваши условия.

Условия были простыми, но железными. Новые сособственники должны были согласиться на пожизненное право проживания Николая Петровича и Анны Васильевны, уважать их покой и не предпринимать никаких действий, направленных на принуждение к выселению. Цена была рыночной.

Встреча была назначена в квартире родителей. Ольга волновалась, но старалась не показывать вида. Когда в дверь позвонили, она открыла и увидела молодых людей лет тридцати. У них были добрые, открытые лица.

— Проходите, пожалуйста, — сказала Ольга.

Петр и Ирина поздоровались, представились и, войдя, первым делом обратились к родителям Ольги, сидевшим в гостиной.

— Здравствуйте, Николай Петрович, Анна Васильевна, — сказал Петр. — Очень приятно с вами познакомиться. Мы будем стараться вас не беспокоить.

В его тоне не было фальши. Анна Васильевна с надеждой посмотрела на дочь.

Пока Ольга обсуждала с ними детали, дверь снова резко распахнулась. На пороге стоял Дмитрий. Он был бледен, глаза горели лихорадочным блеском. Он явно не ожидал увидеть незнакомых людей.

— Что это значит? — прошипел он, окидывая Петра и Ирину злым взглядом.

— Это значит, что я нашли покупателей на мою долю, — спокойно ответила Ольга. — Петр и Ирина, это мой брат, Дмитрий. Второй сособственник.

Дмитрий фыркнул.

— Твою долю? Да кто ж ее купит с такими обременениями? — он презрительно махнул рукой в сторону родителей.

— Мы покупаем, — тихо, но твердо сказала Ирина. — Нас все устраивает. Мы готовы уважать право проживания ваших родителей.

Лицо Дмитрия исказилось от ярости. Его план рушился на глазах. Продать всю квартиру быстро с новыми сособственниками, которые явно были на стороне Ольги, становилось невозможным. Они бы никогда не согласились на срочную продажу и не дали бы ему спокойно жизни, как он планировал сделать с родителями.

— Ты… ты все продумала, да? — сквозь зубы проговорил он, подходя к сестре.

— Я защищаю наш дом, Дима, — холодно ответила Ольга. — То, что ты никогда не умел делать.

Он понял, что проиграл. Давление кредиторов, о которых она знала, было сильнее его. Ему нужны были деньги. Сейчас.

— Ладно, — он с силой выдохнул, отворачиваясь. — Ладно! Продаю и я свою долю. Этой… этой вашей семье. Но чтобы сразу. И чтобы деньги мне на счет в течение недели.

Ольга кивнула риелтору. Тот достал из портфеля заранее подготовленный дополнительный договор. Они с Дмитрием сели за стол. Подписывая бумаги, он не смотрел ни на кого. Его рука дрожала. Когда последний лист был подписан, он встал, толкнул стул и, не прощаясь, вышел из квартиры, хлопнув дверью.

Больше его никто и никогда не видел в этом доме.

Через месяц, когда все сделки были официально зарегистрированы, Петр и Ирина пришли в квартиру уже как новые хозяева одной из комнат. Они принесли торт и чай. Сидя за столом в той самой гостиной, они спокойно обсуждали с Ольгой и ее родителями мелкие бытовые вопросы. Было ясно, что жизнь здесь будет идти своим чередом, спокойно и уважительно.

Ольга переехала в съемную квартиру неподалеку. Она использовала часть денег от продажи своей доли, чтобы обеспечить родителям достойную жизнь и помощь. Теперь она могла нанять сиделку для отца и знать, что у матери есть все необходимое.

Однажды вечером она стояла под окнами родительского дома, глядя на теплый свет в их гостиной. Там были ее мама и папа, в безопасности. Там были новые люди, которые не стали бы им врагами.

Горький осадок в душе еще оставался. Доверие было подорвано, семья разрушена. Но была и тяжелая, выстраданная победа.

Ольга повернулась и пошла к себе домой. Проходя мимо мусорных контейнеров, она увидела пустую бутылку того самого дорогого коньяка, которую Дмитрий когда-то привез отцу. Кто-то выбросил ее, даже не распечатав.

Ольга улыбнулась про себя горькой улыбкой.

«Иногда самое дорогое наследство — это не стены, а умение постоять за себя и за тех, кого любишь. А квартиру брата я ему… подарила. Подарок с душком, прямо как его коньяк».