Когда моей маме поставили диагноз «деменция», братья и сёстры отреагировали быстро — хладнокровно и деловито. За неделю они нашли дом престарелых и обсуждали всё сухим языком практичности: стоимость, наличие мест, распределение ответственности. Когда я сказала, что хочу забрать маму к себе, они посмотрели на меня так, будто я добровольно шагала в пропасть.

— Она ведь не понимает, кто ты, — осторожно произнёс брат, словно этим можно было закрыть вопрос.
— Зачем тебе ломать себе жизнь? — поддержала сестра.

У меня не нашлось красивых слов. Я просто знала: каждый раз, когда мама смотрела на меня — растерянная, напуганная, потерянная, — она искала мою руку. Этого было достаточно. Я увезла её домой.

Следующие два года стерли всё, что я строила раньше. Я потеряла работу — график стал невозможен. Сбережения уходили на лекарства, уход, переделки дома, чтобы он стал безопасным. Ночи смешались с утрами. Иногда она принимала меня за соседку, иногда — за свою сестру или медсестру, которая вот-вот должна прийти. А иногда вдруг улыбалась и называла меня по имени — и это ощущалось как маленькое чудо.

Братья и сёстры не приезжали ни разу. Лишь изредка писали: «Как она?» — будто спрашивали о погоде. Когда я просила помощи, мне напоминали, что это был мой выбор.

Когда мама умерла, они появились быстро. Аккуратно одетые, сдержанно скорбящие, собранные. Завещание зачитали — всё было разделено поровну. Я не возражала. У меня просто не осталось сил. Я подписала бумаги и ушла, чувствуя себя наивной — словно поверила, что любовь имеет ценность в мире расчётов.

Через три дня зазвонил телефон. Незнакомый мужчина представился сотрудником банка и попросил прийти. Я решила, что это ошибка — бюрократическая неразбериха на фоне утраты. Но что-то заставило меня выйти из дома.

Он ждал с запечатанным конвертом. Почерк мамы на нём дрожал — неровный, но узнаваемый. Внутри лежал документ, оформленный двумя годами ранее. Пока братья и сёстры обсуждали её «будущий уход», мама тихо открыла отдельный счёт и переоформила на меня большое доходное здание, которым владела. О существовании которого я даже не знала.

Записка была короткой.

«Тому ребёнку, кто остался», — было написано там. — «Я не могла дать тебе многого при жизни, но я всё видела».

По закону это принадлежало мне. Целиком.

Когда братья и сёстры узнали, их скорбь сменилась яростью. Они говорили, что это нечестно. Манипулятивно. Что я воспользовалась её состоянием. Возможно, так им было легче принять произошедшее.

Но я знаю правду. Мама забывала многое — даты, имена, лица. Она теряла очки, когда они были у неё на голове. Путалась во времени, в сезонах, иногда даже в комнатах.

Но она никогда не забывала, кто был рядом.

Она помнила руку, которая держала её ночью. Голос, в котором не было раздражения. Стул, подвинутый ближе, когда мир начинал распадаться. И, как оказалось, доброта ведёт свой счёт — даже тогда, когда память подводит.